Первое, чему мы должны научиться, это принимать всю нашу жизнь: все ее обстоятельства, всех людей, которые в нее вошли – иногда так мучительно – принять, а не отвергнуть. Пока мы не примем нашу жизнь, все без остатка ее содержание, как от руки Божией, мы не сможем освободиться от внутренней тревоги, от внутреннего плена и от внутреннего протеста. Как бы мы ни говорили Господу: Боже, я хочу творить Твою волю! – из глубин наших будет подниматься крик: Но не в этом! Не в том!.. Да, я готов принять ближнего моего, – но не этого ближнего! Я готов принять все, что Ты мне пошлешь – но не то, что Ты на самом деле мне посылаешь…

Митрополит Сурожский Антоний

Автор фото неизвестен

Во время немецкой оккупации я преподавал в Русской гимназии в Париже. Среди воспитателей был очень суровый, строгий человек, который когда-то был моим руководителем в летнем лагере; он был замкнутый, ни с кем почти не общался, и никто, собственно, о нем ничего не знал; в частности, не знали, в какой нищете он сам живет. Мы получали нищенский оклад, и те из нас, кто мог, просто работали где-то еще ради того, чтобы иметь возможность преподавать в гимназии. Он мало что мог делать и по возрасту, и по здоровью, и по незнанию французского языка.

И вот такая картина: мальчики, девочки бегут в школу, идет туда же этот воспитатель. У дороги сидит нищий, пред ним — шапка. Много народу проходит. Некоторые проходят мимо, “не замечая” его, потому что стыдно посмотреть и не дать ничего. А некоторые, проходя, просто в эту шапку кидают монетку, а на человека даже не посмотрят. Они свое сделали; он для них не человек, он — нищий; а нищий — это просто шапка. И вот подходит этот воспитатель. Он остановился, снял шляпу и что-то сказал нищему; ничего ему не дал, а нищий вскочил на ноги, обнял его, и они расстались. Это видели дети. Когда он пришел в гимназию, дети его окружили и засыпали вопросами:

“Кто этот человек? Он что, вам родственник? Или знакомый? Почему вы сняли шляпу? Вы ничего ему не дали, — почему же он вскочил и вас поцеловал?.. — и загнали воспитателя в угол, ему пришлось ответить. И он ответил им приблизительно следующее:

“Я шел пешком с другого конца Парижа, потому что у меня на метро денег не было; я шел по дороге и издали видел этого нищего; видел, как проходили люди мимо, видел, как некоторые бросали монетку в его шапку, даже не взглянув на него. И я подумал, что если я мимо него пройду и не окажу ему внимания, у него, может, умрет последняя вера в человека: на него не только не взглянули, но даже не потрудились от своего достатка самую малую полушку бросить ему. А денег не было! Давать было нечего… Я остановился и снял шляпу перед ним, чтобы он почувствовал, что мы на равных, что я в нем вижу равного себе человека, а не нищего, и ему объяснил: Простите — я ничего вам не могу дать: у меня ничего нет… И этот человек вскочил и меня обнял”.

Я сам с этим нищим говорил и прежде и поговорил после этого события. И он мне сказал, что никогда его никто не одарил так богато, так щедро, как этот человек, который ему не дал ничего, но признал в нем равного себе человека, снял перед ним шляпу, объяснил, почему он не может ему помочь, и попросил у него за это прощения.

Митрополит Антоний Сурожский

Автор картинки неизвестен

Автор картины: Степан Нестерчук

Какое умение самое редкое? — Умение отдавать.
Какое умение самое лучшее? — Умение прощать.
Какое умение самое трудное? — Умение молчать.
Какое умение самое важное? — Умение спрашивать.
Какое умение самое нужное? — Умение слушать.
Какая привычка самая неприятная? — Склочность.
Какая привычка самая вредная? — Болтливость.
Какой человек самый сильный? — Который способен постичь Истину.
Какой человек самый слабый? — Который считает себя самым сильным
Какой человек самый разумный? — Который следит за своим сердцем.
Какая привязанность самая опасная? — Привязанность к своему телу.
Какой человек самый бедный? — Который больше всего любит деньги.
Какой человек ближе к Богу? – Милосердный
Чем противостоять беде? — Радостью
Чем противостоять страданию? — Терпением.
Каков признак здоровой души? — Вера.
Каков признак больной души? — Безнадежность.
Каков признак неправильных действий? — Раздражение.
Каков признак добрых поступков? — Мир души.
Какой человек заживо умер? — Равнодушный.
Какой человек никогда не умрет? — Любящий ближних.

Симеон Афонский

Прекрасное исполнение “Как во Иерусалимее рано зазвонииили…” в ТЦ Атриум

А вот подобный флеш-моб с исполнением “Аллилуйя”, уже позапрошлом году в Америке:

Любовь – удивительное чувство, но оно – состояние всего существа. Любовь начинается, когда я вижу человека и прозреваю его глубины, когда вижу его сущность. “Я вижу”, означает не “постигаю умом” или “вижу глазами”, но – “постигаю всем своим существом”.

митр. Антоний Сурожский

Один человек по имени Мóгу считал, что в праздновании Рождества нет никакого смысла. По его мнению, вечер 24 декабря – самый печальный в году, потому что люди в этот день думают о том, как они одиноки, или о своих любимых, которые умерли в этом году.
Мóгу был хорошим человеком. У него была семья, он старался помогать ближним и честно вёл свои дела. И тем не менее он не мог признать, что люди могут быть так наивны в своей вере в то, что какой-то там Бог спустился на Землю только затем, чтобы утешить род людской. Будучи человеком принципа, он не боялся говорить всем, что Рождество – праздник скорее грустный, чем весёлый, ещё и основанный на неправдоподобной истории о том, как Бог якобы превратился в человека.
Накануне празднования Рождества Христова его супруга и дети как обычно собирались в церковь. А Мóгу, как обычно, решил с ними не идти, сказав так:
- С моей стороны было бы лицемерием пойти с вами. Я останусь и буду ждать вас дома.
Когда жена и дети ушли, Мóгу разжёг камин, уселся в своё любимое кресло и принялся читать свежие газеты. Однако очень скоро его отвлёк какой-то шум, раздавшийся возле его окна. Скоро шум повторился, снова и снова.
Решив, что кто-то играет в снежки, Мóгу надел пальто и вышел из дома с намерением отпугнуть нарушителя покоя.
Однако, когда он открыл дверь, он увидел стайку воробьев, которые сбились с курса из-за непогоды и теперь беспомощно трепетали в снегу. Заметив теплый дом, они попытались залететь внутрь, но наткнулись на стекло и покалечили крылья. Теперь они снова смогут летать, только если их кто-нибудь вылечит.
“Я не могу оставить этих созданий здесь, на улице”, – подумал Мóгу. “Но как им помочь?”
Мóгу подошёл к своему гаражу, открыл его и зажег свет. Однако птицы не двинулись с места.
“Они боятся”, – решил Мóгу.
Он вернулся в дом, взял немного хлебных крошек и рассыпал их на тропинке, ведущей к тёплому гаражу. Но и эта хитрость не помогла.
Тогда Мóгу вытянул руки и, стараясь успокоить воробьев ласковыми словами, легонько подтолкнул одного и второго. Однако птички только разнервничались ещё больше и стали биться и кидаться из стороны в сторону по снегу, растрачивая впустую те немногие силы, что у них ещё оставались.
Мóгу не знал, что ещё придумать.
- Вы, должно быть, думаете, что я – ужасное существо, – сказал он громко. – Неужели вы не понимаете, что можете мне довериться?
В отчаянии он прокричал:
- Если бы я только мог на несколько мгновений превратиться в птицу, вы бы убедились, что я действительно хочу помочь вам!
В этот момент зазвонил церковный колокол, возвещая наступление полуночи. Одна из птиц превратилась в ангела, и тот спросил Мóгу:
- Теперь ты понимаешь, зачем Господу понадобилось превращаться в человека?
Стоя на коленях в снегу, с глазами, полными слёз, Мóгу ответил:
- Прости меня, ангел. Теперь я понимаю, почему мы можем доверять только тем, кто похож на нас и кто переживает то же, что довелось пережить нам.

*

Пауло Коэльо

Когда осел согревал Христа в Вифлееме,
прибежала туда ослица в гневе и в пене:
“Ах, вот ты где, бездельник, ищу тебя весь день я!
Будто нет у тебя конюшни, своего уютного дома,
только отпустят с работы, бросят охапку соломы,
уже ты нашел себе дело, готов услужить любому.

Что ты нашел в этих нищих и в этом воловьем стойле?
Ступай сейчас же домой, где ждет тебя вкусное пойло,
не то поймают бродяги и в путах потащат на бойню”.

А осел — непонятно: слышит или не слышит —
только длинным ухом поводит и шкурой колышет
да на младенца в яслях дышит, заботливо дышит.

Казимир Иллакович

*

Спасибо http://happybookyear.ru

Один великий проповедник рассказал о высоком собрании следующую историю: был однажды человек (о нем можно прочесть в писаниях святых), целых восемь лет просивший у Бога послать ему человека, который мог бы указать ему путь к правде. Однажды, когда его охватило особенно сильное желание найти такого человека, был ему голос от Бога, который сказал: “Ступай к церкви, там найдешь человека, который укажет тебе путь к правде”.

И он пошел; и увидал бедного человека с ногами израненными и покрытыми грязью, вся одежда его не стоила трех грошей.
Он поклонился ему и сказал:
“Да пошлет тебе Бог доброе утро”, а тот возразил: “У меня никогда не было худого утра!”
Он сказал: “Да пошлет тебе Бог счастья! Почему ты так отвечаешь мне?”
Тот возразил: “Никогда не было у меня несчастья”.
И опять он сказал: “Ради блаженства твоего скажи, почему ты мне так отвечаешь?”
Тот возразил: “Я никогда не был не блаженным”.
Тогда он сказал: “Да пошлет тебе Бог спасенье! Разъясни мне свои слова, потому что я не могу этого понять”.
Тот молвил: “Хорошо. Ты мне сказал: да пошлет мне Бог доброе утро, а я возразил: у меня никогда не было плохого утра. Случится мне голодать, я хвалю Бога; терплю ли скорбь или позор, я хвалю Бога, и потому у меня никогда не было плохого утра. Когда ты сказал: да пошлет мне Бог счастья, я возразил, что у меня никогда не было несчастья. Ибо, что бы ни послал или ни назначил мне Бог, будь то радость или страдание, кислое или сладкое, я все принимал от Бога как наилучшее, поэтому никогда не было у меня несчастья. Ты сказал: ради блаженства моего, тогда я заметил: я никогда не был не блаженным, потому что всецело отдал свою волю воле Божьей. Чего хочет Бог, того хочу и я, потому никогда я не был не блаженным, ибо только и хотел одного Божьей воли”.

“Ну, милый человек, а если б Бог захотел бросить тебя в ад, что бы ты тогда сказал?”

Тот отвечал: “Меня! бросить в ад? Посмотрел бы я, как бы Он это сделал! Но даже и тогда, даже если б Он и бросил меня в ад, у меня нашлись бы две руки, которыми я бы ухватился за Него. Одна это истинное смирение, и им я обвился бы вокруг Него; моя другая рука любовь, и ею я обхватил бы Его”.

Потом он сказал еще: “Я хочу лучше быть в аду с Богом, чем в Царствии Небесном без Него”.

Мейстер Экхарт

Батуми…когда-то, когда страна была ещё одна, часто приходилось слышать шутку, что Москва – это сердце родины, а Батуми – её мочевой пузырь…и, если сейчас мне кажется, что Москва – это скорее кошелёк родины, то насчёт мочевого пузыря особых возражений не возникает…что такое батумские дожди я знаю не понаслышке…в Батуми жила моя бабушка и ежегодно весенние школьные каникулы стабильно проводились у неё..
Маленький квадратный дворик рядом с железнодорожным вокзалом, вымощенный разнокалиберными булыжниками…две стороны квадрата образованы глухой стеной…остальные две – прижавшимися друг к другу одноэтажными домиками…коммуна…всё общее…радости, печали, беды, разговоры, мечты, туалет…в нём я однажды увидел крысу, и с тех пор каждое его посещение превращалось в испытание силы духа… единственный источник воды – кран посреди двора, рядом с которым высился загораживающий небо вековой дуб…
Из двора ты сначала попадал в прихожую (она же кухня, она же столовая) а из неё в единственную комнату с единственным, малюсеньким как бойница, окном, сквозь которое виднелся шпиль костёла.
На кухне у бабушки стояла печь, которая круглогодично топилась дровами и на которой готовились блюда, не снившиеся даже лучшим парижским ресторанам…одна только купленная у рыбаков в порту, обвалянная в муке и до корочки зажаренная в деревенском подсолнечном масле барабулька чего стоит…или обсыпанный сахарной пудрой хворост…или вареники с вишней…
Выходя из двора, невозможно было пройти мимо окна пекарни, где жизнерадостный усато-пузатый Мамука творил ароматные, ни с чем не сравнимые лаваши…я получал в подарок огненный кругляш, как правило вложенный в спортивную газету «Лело» и отправлялся к скромному деревообрабатывающему цеху, находившемуся в соседнем строении…
я мог простоять там целый день…процесс превращения неровного шершавого бревна в аккуратные доски казался мне чистой воды волшебством…а запах…слившись в один, запахи свежего хлеба и свежих опилок преследуют меня до сих пор…
Я вспоминаю себя и думаю о другом пацане…две тысячи лет назад он тоже стоял с лепёшкой в руках и зачарованно смотрел как отец работает в мастерской…когда он вырос он написал много потрясающих стихов…один из самых известных в переводе на русский звучит так:

Отче наш, сущий на небесах!
Да святится имя Твое;
Да приидет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

*
Шарль С Патриков

Спасибо Валентина

Плыл на корабле архиерей из Архангельска-города в Соловецкие. На том же корабле плыли богомольцы к угодникам. Ветер был попутный, погода ясная, не качало. Богомольцы — которые лежали, которые закусывали, которые сидели кучками — беседовали друг с дружкой. Вышел и архиерей на палубу, стал ходить взад и вперед по мосту. Подошел архиерей к носу, видит, собралась кучка народа. Мужичок показывает что-то рукой в море и говорит, а народ слушает. Остановился архиерей, посмотрел, куда показывал мужичок: ничего не видно, только море на солнце блестит. Подошел поближе архиерей, стал прислушиваться. Увидал архиерея мужичок, снял шапку и замолчал. Увидал и народ архиерея, тоже сняли шапки, почтенье сделали.

— Не стесняйтесь, братцы, — сказал архиерей. — Я тоже послушать подошел, что ты, добрый человек, рассказываешь.

— Да вот про старцев нам рыбачок рассказывал, — сказал один купец посмелее.

— Что про старцев? — спросил архиерей, подошел к борту и присел на ящик. — Расскажи и мне, я послушаю. Что ты показывал?

— Да вот островок маячит, — сказал мужичок и показал вперед в правую сторону. — На этом самом островке и старцы живут, спасаются.

— Где же островок? — спросил архиерей.

— Вот по руке-то моей извольте смотреть. Вон облачко, так полевее его вниз, как полоска, виднеется.

Смотрел, смотрел архиерей, рябит вода на солнце, и не видать ему ничего без привычки.

— Не вижу, — говорит. — Так какие же тут старцы на острове живут?

— Божьи люди, — ответил крестьянин. — Давно уж я слыхал про них, да не доводилось видеть, а вот запрошлым летом сам видел.

И стал опять рассказывать рыбак, как ездил он за рыбой, и как прибило его к острову к этому, и сам не знал, где он. Поутру пошел ходить и набрел на земляночку и увидал у земляночки одного старца, а потом вышли и еще два; покормили и обсушили его и помогли лодку починить.

— Какие же они из себя? — спросил архиерей.

— Один махонький, сгорбленный, совсем древний, в ряске старенькой, должно, годов больше ста, седина в бороде уж зеленеть стала, а сам все улыбается и светлый, как ангел небесный. Другой ростом повыше, тоже стар, в кафтане рваном, борода широкая, седая с желтизной, а человек сильный: лодку мою перевернул, как ушат, не успел я и подсобить ему, — тоже радостный. А третий высокий, борода длинная до колен и белая как лунь, а сам сумрачный, брови на глаза висят, и нагой весь, только рогожкой опоясан.

Читать полностью »

— Обвиняемый, — произнес главный инквизитор, — вы обвиняетесь в том, что подстрекали народ нарушать законы, традиции и обычаи нашей священной земли. Признаете ли вы себя виновным?
— Признаю, Ваша Честь.
— Вы обвиняетесь также в том, что часто посещали сборища еретиков, проституток, изгоев общества, продажных сборщиков подати, иностранных поработителей нашей страны — в общем, всех, кого церковь предала анафеме. Признаете ли вы себя виновным?
— Признаю, Ваша Честь.
— Назовите ваше имя, обвиняемый.
— Иисус Христос, Ваша Честь.

Энтони де Мелло.